Пушкинский день – 6 июня

6 июня – День рождения великого русского поэта А. С. Пушкина
Пушкинский день - 6 июня Пушкин
Пушкинский день – 6 июня

Предлагаем вашему вниманию части раритетного выпуска журнала Библиотекарь за 1982 г., в материалах которого содержаться воспоминания о Пушкине и размышления о его значении для русской культуры и культуры некоторых стран СНГ.

Материал может быть полезен библиотекарям, учителям, студентам, школьникам, тем кому интересно творчество поэта Пушкина.

Первый на Парнасе

Для офицера гусарского полка расквартированного в провинциальном Могилёве, день этот стал одним из самых радостных и замечательных событий в жизни «6 августа 1824 года, когда перед манежем полковая музыка играла вечернюю зарю, а публика пользуясь праздничным днем приятною погодою, гуляла по Шкловской улице, проезжала на почтовых, шагом, коляска впереди шел кто-то в офицерской фуражке, шинель внакидку в красной шелковой, русского покроя рубахе, опоясанной агагником.

Коляска поворотила на Ветряной улице на почту; я немедленно поспешил вслед за ней, желая узнать, кто приезжает. Смотритель сказал мне, что едет из Одессы коллежский асесссор Пушкин; я тотчас бросился в пассажирскую комнату, взяв Пушкина за руку, спросил его: Вы, Александр Сергеевич, вы меня не узнаете? Я — племянник бывшего директора лицея — Егора Антоновича Энгельгардта; по праздникам меня брали из корпуса в Царское Село, где вы Дельвигом заставляли меня декламировать стихи.

Пушкин, обнимая меня, сказал:—Помню, помню, Саша, Я, от радости такой неожиданной встречи, не знал, что делать; опрометью побежал к гулявшим со мною товарищам известить их, что проезжает наш дорогой поэт А. С. Пушкин… Все поспешили на почту. Восторг был неописанный…».

Пушкинский день - 6 июня
Размышляем о Пушкине

На руках гусары отнесли Пушкина на квартиру Александра Распопова, где устроили поэту замечательную встречу. Пушкин читал им свои стихи! Мог ли тот вечер кануть в Лету? Триумф. Но триумфатор был ссыльным и направлялся по все- милостивейшей воле в Михайловское. Орша, Бабиновичи, Витебск. Пушкин дважды проезжал через Белоруссию: в ссылку к Инзову, в Екатеринославль, в ссылку на родину.

И как знать, эти белорусские дороги могли бы вспомниться поэту в «Истории Петра»: «4 августа Петр получил извещение о переправе Карла через Днепр под Могилевым, и о переходе его к Пропойску. Войско наше пошло к Могилеву, и Петр…»— если бы пушкинскому замыслу суждено было воплотиться.

Замысел еще одного незавершенного пушкинского произведения связан с белорусской стороной. Здесь разыгрались драматические события, ставшие основой романа «Дубровский».

Впрочем, это заглавие принадлежит издателям, впервые (с пропусками и искажениями) напечатавшим роман в 1841 году в десятом томе посмертного издания сочинений поэта. Сам же Пушкин первоначально назвал Роман «Островский» по фамилии небогатого белорусского дворянина, вынужденно вступившего в тяжбу с соседом из-за земли и по решению суда с родной земли изгнанного.

Эту историю бунта двадцатидвухлетнего шляхтича, разбойничавшего вместе со своими крестьянами и оказавшегося в остроге, рассказал Пушкину его московский приятель поэт П. В. Нащокин. Он же помог достать копию судебного дела, разбиравшегося в 1832 году в Козловском уездном суде «О неправильном владении поручиком Иваном Яковлевым сыном Муратовым имением, принадлежащим гвардии подполковнику Семену Петровичу сыну Крюкову…»

Фамилия же Дубровский, однако, невымышленная. Пушкину было известно предание о бунте 1737 года крестьян псковского помещика Дубровского, против всех ожиданий занявшего антиправительственную позицию.

Бунт и разбой, благородный Ринальди и Островский, грабящий и «подъячих и других», суд, равно подкупный, крючкотворский и в глухом белорусском уезде, и в русском уездном городке… И за всем этим напряжен­нейшие размышления Пушкина, за движением пера которого следила вся образованная Россия.

Творчество Пушкина уже в те годы хорошо было известно и белорусскому читателю, любимо им. В 1833 году поэт получил письмо, в котором витебский адресат признавался, что полюбил «русскую поэзию благодаря вечным произведениям Александра Сергеевича». Признание гения Пушкина своеобразно выражено и неизвестным автором шуточной поэмы «Тарас на Парнасе». Это один из первых памятников белорусской поэзии XIX века.

Полесовщик Тарас, неожиданно попадает на Парнас. А на Пар­насе

«Все что-то разом зашумели,
Народ раздался в два конца,
И, словно птицы, прилетели
Четыре добрых молодца.
Вид был у этих не таковский:
Сам Пушкин, Лермонтов, Жуковский
И Гоголь — быстро мимо нас
Прошли, как павы, на Парнас».
          (Перевод М. Лозинского)

Автор, отказавший в месте на Парнасе и Булгарину, и Гречу, не случайно первым впускает туда Пушкина и говорит о нем благоговейно: «сам Пушкин». Так говорят об Учителе, Мастере. И следы талантливого ученичества налицо: в своей шуточной поэме неизвестный белорусский поэт наследует четырехстопный пушкинский ямб, редко встречавшийся до той поры в белорусской поэзии.

К концу второй половины XIX века многие стихи Пушкина были уже хорошо известны в белорусских деревнях, передавались на память, пелись. Подобно фольклорным произведениям, они нередко изменялись в деталях, наполнялись белоруссизмами, а иногда отдельные строфы обретали свое новое «белорусское» звучание.

«Иногда ни тот человек из на­рода, кто пересказывал или пел произведения Пушкина, ни тот, кто слушал их, не знали имени автора этих произведений. Так стихи Пушкина переходили в фольклор», писал В. Вольский. Особенно популярны в Белоруссии были «Узник» и «Черная шаль», которую Янка Купала в юности искренне принял за народную песню.

В юбилейном 1899 году любовь белорусских почитателей творчества Пушкина проявилась особенно деятельно. Пушкинские литературные вечера состоялись в Гомеле, Могилеве, Витебске, Городке, во многих белорусских деревнях и, конечно же, в Минске. Здесь любителями театра были представлены инсценированные повести Пушкина «Барышня- крестьянка» и «Станционный смотритель».

Члены юбилейной комиссии обратились в городскую думу с предложением открыть в Минске публичную библиотеку и присвоить ей имя великого русского поэта. Предложение это с энтузиазмом было подхвачено общественностью города, в короткий срок собравшей для будущей библиотеки около двух тысяч книг и полторы тысячи рублей.

И хотя городская дума вскоре утвердила статус библиотеки, был разработан и проект, минский губернатор дозволил открыть ее только 25 декабря 1900 года. С этого времени ведет свою историю Областная Минская библиотека, и по сей день носящая имя А. С. Пушкина.

Нет, наверное, в нашей стране ни одного поэта, «час ученичества» которого не был бы отдан Пушкину. Добрую силу гения ощутили и белорусские поэты Якуб Колас и Янка Купала, Павлюк Трус и Петр Глебка, Петрусь Бровка и Максим Танк. Много сил отдавший переводам Пушкина народный поэт БССР Аркадий Кулешов писал: «Общеизвестно то огромное влияние, которое оказал своим творчеством на развитие многонациональных литератур Советского Союза гениальнейший русский поэт Александр Сергеевич Пушкин. Особенно большое влияние оказал Пушкин на развитие литературы Белоруссии». «Источником вдохновения» на века считал творчество великого поэта Максим Танк.

Тем, кто захочет включить в обзор или в устный журнал тему «Пушкин и Белоруссия», советуем обратиться к аналогично названным материалам Вата- ци Н. Б., Лапидус Н. И., выпущенным в помощь лекторам Правлением общества «Знание» Белорусской ССР и Правлением добровольного общества любителей книги Белорусской ССР в Минске в 1979 году.

И. Соколов

“Где мчится Арагва в тенистых брегах…”

Первое путешествие по Кавказу Пушкину довелось совершить с семьей генерала Н. Н. Раевского, по дороге в южную ссылку. Оно было тем упоительнее, чем яснее осознавалось — это последний глоток свободы, вольного житья перед1 тяготами службы, участью поднадзорного. «Во время этой поездки перед Пушкиным открылся новый мир,— пишет литературовед С. Бонди, — Он впервые увидел Кавказские горы со снеговыми вершинами… Он увидел дикую южную природу, увидел незнакомый ему народ — кавказских горцев, смелых, сильных и ловких воинов.

Пушкин жадно наблюдал все новое, невиданное для него, зорко подмечал все подробности, чтобы потом рассказать об этом в своих стихах». Какой звучности исполнены строки, посвященные Кавказу — особой звучности даже для пушкинской «звонкой лиры»! «Дробясь о мрачные скалы, Шумят и пенятся валы…»(«Обвал»); «Когда, с глухим сливаясь гулом, Предтеча бури, гром гремел…» («Кавказский пленник»); «Где мчится Арагва в тенистых брегах,.. где Терек играет в свирепом веселье…» Поэт вслушивается в звуки грузинской речи, улавливая в ее орлином клекоте прекрасную мелодичность.

Во второй главе «Путешествия в Арзрум» он отмечает: «Голос песен грузинских приятен: мне перевели одну из них слово в слово…» — и дает далее ее перевод. Но это перевод самого Пушкина, сделанный, как бы мы теперь сказали, «по подстрочнику». В 30-х годах пушкинист Л. Б. Модзалевский и грузинский литературовед В. Д. Дондуа провели анализ любопытной записи, хранящейся в пушкинском архиве.

На лицевой стороне одного из листков в два столбца неизвестной рукой написан грузинский текст и дословный его перевод на русский язык, под заглавием «Весенняя песня». На обороте — рисунки Пушкина и среди них портрет грузинки в национальном головном уборе. Из сличения «подстрочника» с песней, приведенной в «Путешествии в Арзрум», с большой наглядностью видно, какую замечательную работу проделал поэт.

Из множества строф, повторяющихся образов и сравнений Пушкин отобрал наиболее характерные для восточной поэзии мотивы и спаял их в единый напев, полный эмоциональной силы и очарования. Он принял «Весеннюю песню» за народную, не зная, что она принадлежит известному грузинскому поэту Димитрию Туманишвили.

Так Пушкин, сам того не ведая, стал одним из первых русских переводчиков Д. Туманишвили. А переводчиком великого русского поэта на грузинский язык, и тоже одним из первых, стал Александр Чавчавадзе, дочь которого Нина была женой Грибоедова. Встреча с гробом Грибоедова поразительно описана Пушкиным в «Путешествии в Арзрум»…

Множество связей у Пушкина с грузинской культурой , прямых и косвенных — через друзей, через литературных знакомых. Вот один только пример. Пушкинский приятель А. А. Шишков, племянник адмирала — главы «шишковистов», отличался характером свободолюбивым и независимым: арестовывался за антиправительственные стихи, по подозрению в причастности к тайным обществам, содержался под строгим надзором (при одной из таких высылок сумел связаться с содержавшемся в крепости Кюхельбекером, о чем рассказывал потом, конечно, его лицейскому другу).

Не разделявший в литературе архаических пристрастий дяди и тяготевший к кругу «Московского вестника», «Северных цветов», «Литературной газеты» — изданий, где написал роман «Кетевана, или Грузия в 1812 году», в котором рисовал предысторию восстания крестьян в Кахетии. Взаимоотношениям Пушкина и Шишкова, отражению мотивов пушкинского творчества в этом романе, участию поэта в посмертном издании сочинений рано погибшего Шишкова посвящена монография грузинского литературоведа В. Шадури «Друг Пушкина А. А. Шишков и его роман о Грузии» (Тбилиси: Заря Востока, 1951).

О Шишкове в связи с Пушкиным упоминают и недавние работы грузинских исследователей. Одна из них особенно интересна. Принадлежит она к новому книжному циклу, который так характеризует литературовед Э. Елигула- швили: «Литературная наука, ее главные подразделения литературоведение и история литературы давно выработали свои устоявшиеся, привычные жанры. Поэтому особенно заметны, любые попытки их расширить, выйти за пределы обычных жанровых рамок.

Серия книг, выпуск которой предпринят издательством «Мерани»,-именно этим и привлекает внимание: сборники сочетают в себе художественные произведения с архивными материалами, личные письма и мемуары — с научным анализом и комментариями». Вышли уже четыре книжки, посвященные связям с Грузией и ее культурой Пушкина, Грибоедова, Лермонтова, Чернышевского.

Каков состав сборников? В пушкинском, например, собраны все произведения великого русского поэта, тематически связанные с Грузией, его письма, свидетельства друзей, воспоминания современников. Здесь же представлены различные материалы, характеризующие отношение к Пушкину грузинской литературной общественности, рассказывающие о его встречах с грузинскими писателями, об огромном влиянии на грузинскую литературу.

Дополняют общую картину сведения о юбилейных мероприятиях, начиная с самых первых, посвященных памяти поэта, и вплоть до наших дней. «Однако просто собрать весь этот материал значило составить какую-то хрестоматию, книгу для чтения, может быть, весьма любопытную, но тем не менее недостаточно полную,— говорит составитель сборников профессор В. С. Шадури,— Так возникли функции комментирования и научного анализа текста.

Мне кажется, читателям не просто интересно, но и важно знать, что, допустим, единственными прижизненными печатными произведениями выдающегося грузинского поэта А. Чавчавадзе были переводы из Пушкина, опубликованные в грузинском издании газеты «Тифлисские ведомости»… Или что упоминаемая Лермонтовым Тамара вовсе не грузинская царица, как принято думать, а ее тезка, жившая в XVII веке и действительно известная своим коварством…»

Современники и личности исторические, развитие романтизма и собирание фольклора, события, происходившие в литературном салоне и на бивуаке, в полевой палатке, отзывы прессы и «говор молвы» — все творческие, общественные и личные связи русских писателей с Грузией, ее народом, ее интеллигенцией прослежены в сборниках с большой полнотой, многопланбво и разносторонне. Сейчас В. С. Шадури готовит издание очередной книги серии —«В царстве гор», посвященной декабристам. История дружбы русского и грузинского народов, их литератур хранит так много интересных страниц.

В. Копылов

Пушкинский зал университетской библиотеки

О том, что приближается юбилей, связанный со столетием со дня рождения А. С. Пушкина, московскую публику первыми извещали витрины книжных магазинов с вновь выпущенными портретами великого поэта, изданиями его произведений. Афишировались наборы «световых» или «туманных» картин для «волшебного» проекционного фонаря, ил­люстрирующих биографию писателя и его произведения. Шла подготовка к юбилейным торжествам и во всех учебных заведениях.

Но основная роль в подготовке к проведению юбилея выпала на долю Московского университета, одного из главных инициаторов открытия памятника великому поэту в Москве в 1880 году. Университетское Общество Любителей Российской Словесности, действительным членом которого был избран Пушкин в конце 1829 года, уже давно готовилось к устройству обширной Пушкинской выставки в залах Исторического музея. Многие университетские ученые работали над темами, связанными с жизнью и творчеством писателя, и выступали на страницах газет, журналов, в аудиториях: Ал-й Н. Веселовский, А. И. Кирпичников, В. О. Ключевский, Ф. Е. Корт, Н. И. Стороженко и другие. Антрополог, географ и этнограф Д. Н. Анучин проделал огромную работу для завершения своего исследования «А. С. Пушкин.

Антропологический эскиз», в котором он впервые установил место родины предка поэта Ганнибала округ Логом в Северной Абиссинии. Он собрал и изучил ценную коллекцию изображений поэта и его пр едков. 13 февраля 1899 года состоялось специальное заседание ученого совета Московского университета, посвященное проведению празднества Пушкинского юбилея. В круглый зал заседаний совета пришли 48 видных ученых университета. Здесь были историки В. О. Ключевский и И. В. Цветаев, физик Н. А. Умов, химик Н. Д. Зелинский, медик И. Ф. Филатов, минералог В. И. Вернадский, математик Н. В. Бугаез.

Заседание открыл ректор университета, профессор анатомии Дм. Н. Зернов. Он сказал: «Родина Пушкина старая Москва… В раннем детстве, как только будущий поэт начинает помнить себя, он видит в кабинете отца бывших питомцев Московского университета. Семья друзей Тургеневых связана тоже с университетом. Учителями Лицея тоже оказались бывшие воспитанники Московского университета: первый директор Лицея В. Ф. Малиновский и преподаватель русской и латинской словесности Н. Ф. Кошанский. Первое стихотворение юного Александра Пушкина было напечатано в «Вестнике Европы», издаваемом профессором М. Т. Каченовским.

Как было встречено поэтическое творение молодого Пушкина представителями Московского университета? Профессор Московского университета А. Ф. Мерзляков, сам поэт, литературный критик и теоретик архаической ориентации, по свидетельству современников, читая «Кавказского пленника», плакал. Он чувствовал, что это прекрасно, но не мог отдать себе отчета в этой красоте и безмолствовал.

Преподаватель музыки в университете, композитор К. Ге- ништа, пишет музыку на стихи Пушкина. Преподаватель немецкой словесности И. Геринг переводит главы «Руслана и Людмилы» н

Приехав в Москву из ссылки, поэт попал в первые ряды литераторов, тесно связанных с университетскими кругами: Погодин, Веневитинов, Вяземский, Шевы- рев. Он делился с ними мыслями, приводил в восторг чтением своих произведений и тем навсегда закрепил духовную связь свою с нашим старинным учреждением. Через Буслаева и Тихонравова эта связь духовно усилилась и с нашим университетским поколением.

Свой взгляд на значение университета Пушкин выразил очень картинно, назвав Ломоносова «первым нашим университетом».
Идти по следам Пушкина значит вечно стремиться вперед, трудиться, не покладая рук, над собственным развитием, стараясь вознаградить Мятежной младостью утраченные годы И в просвещении стать с веком наравне.

Московский университет считает себя счастливым не только участвовать в великом торжестве, но участвовать в его подготовке и проводить в своих священных стенах». Профессор А. И. Кирпичников — председатель Пушкинской комиссии при университетском Обществе Любителей Российской Словесности — рассказал присутствующим о посещении Пушкиным Московского университета.

«В сентябре 1832 года Пушкин отправляется в Москву по разным делам и, может быть, главным образом, по газетным, искать около нашего университета дельных, серьезных сотрудников. Тогда-то вместе с товарищем министра С. С. Уваровым Пушкин в первый и последний раз вступает в самые стены университета и присутствует на лекциях.

Вот что мы знаем об этом от самого Пушкина. «Сегодня,—пишет он жене 27-го сентября, еду слушать Давыдова, не твоего сугшранта, а профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник— а в Московском университете я оглашенный. Мое появление произведет шум и соблазн, а это приятно щек отит мое самолюбие».

Не для -шума и соблазна жертвовал он своим дорогим временем, и не мог он быть оглашенным в Московском университете, где все лучшие студенты и молодые профессора благоговели перед его именем.
Через три дня Пушкин, забыв о прежнем письме своем, рассказывает Наталье Николаевне: «Ha-днях я был приглашен Уваровым в университет. Там встретился с Каченовским {с которым, надобно тебе сказать, брани вались мы, как торговки на Вшивом рынке). А тут разговорились с ним так дружески, так сладко, что у всех предстоящих потекли слезы умиления».

Насмешливый тон Пушкина не может скрыть от нас его гуманного, теплого чувства к бывшему литературному противнику, с которым он теперь сошелся в работах и в котором прозрел увлекающеюся своим скептицизмом, но честного, преданного делу научного работника.
Позволю себе привести из записок С. М. Соловьева отзыв Ка- ченовского о Пушкине, сделанный им уже после смерти поэта. «Один только писатель у нас, говорил Каченовский профессору Крюкову, мог писать историю простым, но живым и сильным, достойным ее языком.

Это А. С. Пушкин, давший превосходный образец исторического изложения в своей «Истории Пугачевского бунта».
А вот как рассказывает Гончаров, бывший тогда студентом словесного отделения, о появлении Пушкина в нашем университете: «Когда он вошел с Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии. …Его гению я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзиею, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование. …

Читал лекцию Давыдов, профессор истории русской литературы. «Вот вам теория искусства», сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, «а вот и само искусство»,- прибавил он, указывая на Пушкина… Давыдов оканчивал лекцию. Речь шла о «Слове о Полку Игоревом».

Тут же ожидал своей очереди читать лекцию после Давыдова и Каченовский. Нечаянно между ними завязался, по поводу «Слова о Полку Игоревом», разговор, который мало- помалу перешел в горячий спор… мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова, обоих профессоров…

Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож. Его щеки ярко горели алым румянцем, и глаза бросали молнии сквозь очки… Пушкин говорил с увлечением».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.